В ноябре 1919 года тридцатишестилетний Франц Кафка, уже известный писатель, автор «Превращения» и «Процесса», но по-прежнему глубоко неуверенный в себе человек, сел за письмо. Адресатом был его отец — Герман Кафка, пражский торговец галантереей, человек с тяжелой рукой и громким голосом. Письмо получилось огромным — больше ста страниц. Оно не было отправлено. Кафка передал его матери с просьбой вручить отцу, но она не решилась и вернула письмо сыну. Так этот документ, который Макс Брод, душеприказчик Кафки, назвал «одной из величайших исповедей в литературе», остался неотправленным. И, может быть, это самое важное в этой истории: попытка диалога, которого так и не случилось.

«Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя»

Письмо открывается фразой, которая сразу задаёт тон: перед нами не агрессивное обвинение, а болезненная попытка объясниться. «Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти потому, что для объяснения этого страха требуется слишком много подробностей» [citation:9]. Кафка не бунтует. Он не кричит. Он пытается рационально — по-кафкиански скрупулёзно — разобрать механизм своего страха.

Отец для него — гигант. Воспоминание из раннего детства: Кафка плачет по ночам, просит воды. Отец вытаскивает его из кровати и выставляет на балкон в одной рубашке, запирая дверь. «Спустя годы я все еще страдал от мучительного представления, как огромный мужчина, мой отец, высшая инстанция, почти без всякой причины — ночью может подойти ко мне, вытащить из постели и вынести на балкон, — вот, значит, каким ничтожеством я был для него» [citation:9].

Это ключевой эпизод. Не сам по себе факт наказания — многие родители так или иначе наказывают детей. Важно другое: для маленького Франца это стало символом абсолютной, ничем не ограниченной власти отца. Власти, которая не нуждается в объяснениях. «В своем кресле Ты правил миром. Твое мнение было правильным, любое другое — сумасбродным, ненормальным» [citation:6].

Двойное дно отцовской любви

Кафка не был бы Кафкой, если бы всё свел к простой формуле «отец — тиран, сын — жертва». Он видит сложность. Он признаёт, что отец работал не покладая рук, что он жертвовал собой ради семьи. И в этом — дополнительная ловушка. Отец постоянно напоминал: «Я сделал для тебя всё, а ты…» Кафка пишет: «Ты требовал за это не благодарности — Ты хорошо знаешь цену «благодарности детей», — но по крайней мере хоть знака понимания и сочувствия; вместо этого я с давних пор прятался от Тебя — в свою комнату, в книги, в сумасбродные идеи, у полоумных друзей» [citation:9].

Вина и страх переплетаются. Кафка чувствует себя виноватым за то, что он — не такой, каким его хотел бы видеть отец. За то, что он тонкий, слабый, задумчивый, пишущий. «Ты особенно остро невзлюбил моё писательство и всё, что с ним было связано. Тут я действительно, на свой страх и риск, несколько отдалился от Тебя, — хотя в этом было что-то от червя, который, когда ему наступают на хвост, отрывает переднюю часть и уползает в сторону. Я был в некоторой безопасности, мог перевести дух» [citation:8].

Писательство становится для Кафки убежищем. Но и оно — не свобода. Он честно признаётся: «Моё писательство было всё о Тебе; там я лишь жаловался на то, что не мог пожаловаться на Твоей груди. Это была намеренно затянувшаяся прощальная речь с Тобой» [citation:8].

Мать как загонщик на охоте

Отдельная боль — мать. Юлия Кафка была мягкой, доброй, она пыталась сглаживать конфликты, защищать сына. Но Кафка видит в этом и другое: её заступничество лишало его шанса на подлинное освобождение. «Мать была безгранично добра ко мне, но всё это для меня находилось в связи с Тобой, следовательно — в недоброй связи. Мать невольно играла роль загонщика на охоте. Если упрямство, неприязнь и даже ненависть, вызванные во мне Твоим воспитанием, каким-то невероятным образом и могли бы помочь мне стать на собственные ноги, то мать сглаживала всё добротой... и снова я оказывался загнанным в Твой круг» [citation:9].

В этой метафоре — «загонщик на охоте» — вся безнадёжность положения. Мать не враг, она любит. Но именно её любовь возвращает его обратно, в сферу отцовского влияния, делает невозможным настоящий разрыв.

Страх перед браком и бегство в одиночество

В письме есть ещё одна тема, которую Кафка разворачивает с особой болью: его неспособность жениться. Дважды он был помолвлен — с Фелицией Бауэр и с Юлией Вохрыцек, и дважды помолвки расстраивались. Для Кафки брак был не просто личным делом. Это был экзамен на взрослость, на способность стать равным отцу.

«Женитьба — это самое большое, что даёт человеку надежду на самостоятельность. Я мечтал о ней, но не мог её осуществить. И в этом — вся моя вина перед Тобой. Но Ты никогда не понимал, почему я не могу жениться», — пишет он. Страх перед браком — это страх перед тем, что отец будет наблюдать, критиковать, уничтожать иронию. А ещё — страх повторения отцовской модели: стать тираном для собственных детей.

«Я боялся, что не смогу выдержать даже самого брака, что как муж я буду столь же ничтожен, как сын», — признаётся Кафка. Это признание — одно из самых пронзительных в письме: страх настолько глубок, что парализует саму попытку жить иначе.

Почему письмо не дошло до адресата?

Мы никогда не узнали бы, что содержалось в этом письме, если бы Кафка его уничтожил. Но он сохранил. А мать не передала. Почему? Одни говорят, что она испугалась скандала. Другие — что пожалела мужа, который был уже стар и болен. Третьи — что поняла: такое письмо не примирит, а уничтожит остатки отношений [citation:3][citation:5].

Кафка умер в 1924 году, через пять лет после написания письма. Герман Кафка пережил сына на семь лет. Неизвестно, знал ли он о существовании этого текста. Но вряд ли прочтение изменило бы его. Слишком разными были их языки. Слишком глубоко отец был уверен в своей правоте.

«Если Ты подытожишь свои суждения обо мне, то окажется, что Ты упрекаешь меня не в непорядочности или зле, а в холодности, отчужденности, неблагодарности. Причем упрекаешь Ты меня так, словно во всём этом виноват я, словно одним поворотом руля я мог бы всё направить по другому пути. Это Твоё обычное суждение я считаю верным лишь постольку, поскольку тоже думаю, что Ты совершенно неповинен в нашем отчуждении. Но так же совершенно неповинен в нем и я» [citation:9].

В этих словах — не смирение и не бунт. Это трезвое, почти безнадёжное признание: мы оба не виноваты, но мы никогда не поймём друг друга. И письмо, которое не отправили, — лучшее тому подтверждение.

Permanent link to this publication: